Главная > Статьи > Литературный уголок > Литературный уголок
23.10.2015

Литературный уголок

Интервью с Михаилом Щепенко

01294006000450Когда оказываешься за кулисами театра русской драмы «Камерная сцена», возникает лёгкое недоумение: ты словно попадаешь в детский сад. Тут «ребёнки» собирают что-то прямо на полу, там – помогают взрослым делать разноцветные костюмы. Дети и игрушки повсюду. Вот и на столе, за которым нас принимает режиссёр, детский пазл.
Театр под руководством Михаила Щепенко вообще мало похож на обычные московские театры с огромными лестницами и гигантскими люстрами. Скорее это – дом, маленькая семейная усадебка на Таганке. Тут есть и гостиная, зрительный зал, и трапезная для работников театра. Нашлось место и для нас. Мы – студенты журфака и филфака МГГУ им. Шолохова и с занятий при храме Георгия Победоносца в Коптеве. Мы сидим в крохотной, но уютной комнатушке с приятными светло-зелёными обоями и большими окнами. Актёры прозвали эту комнатушку «скворечник». Принимает нас художественный руководитель театра Михаил Григорьевич Щепенко. Делимся с вами наиболее показательными фрагментами нашей весьма продолжительной беседы-мозаики.
— Михаил Григорьевич, Вы сами часто ходите в другие театры? Есть ли что-то Вам близкое в современной драматургии?
— Болезнь режиссёров в том, что они смотрят, в основном, свои спектакли. Я действительно стараюсь смотреть чужие спектакли, но получается это редко. К сожалению, театр, как и вообще искусство, это явление языческого, или неоязыческого порядка. То есть, перепутаны критерии. Сейчас творческие люди, в основном, последователи именно тех тенденций, которые явно проявились в Серебряном веке. Возьмём просвещенческую идею: «Человек – высшая ценность», в конституции у нас записано. Это ложь. Высшая ценность – Бог. У Достоевского замечательно сказано: «Если Бога нет, то всё позволено». Вот оно всё и позволено сейчас.

Театральные критики говорят о том, что исчезло понятие «сверхзадачи» (которое ввёл Станиславский). Сверхзадача – это «ради чего», «не могу молчать», это идея, соединённая с эмоцией. Сверхзадача всегда – страсть. Сейчас как раз говорят об этой болезни – нет сверхзадачи в искусстве. Вернее – она есть, но сводится к самопоказыванию: «Я создаю свой мир в театре (в кино, в изобразительных искусствах, в музыке, неважно где), а вы хотите – приходите в этот мир, но я здесь демиург, я полный хозяин». А ради чего это? Ради самообожествления – вот такая сверхзадача.

Единомышленников-то мало совсем. Спрашиваю: «Какому идеалу должен служить художник?» — «Искусству». Но ведь это от Бога. Почему-то Пушкин писал: «Веленью божию, о муза, будь послушна». Почему же искусство сделалось таким самодовлеющим кумиром? Снова ошибка, снова подмена. Это поклонение свойственно умнейшим людям. Станиславский говорил: «Храм искусства». Здесь тоже происходит путаница. Станиславского кто-то старается сделать последовательным христианином. Эта как с Пушкиным: то его сделают революционером, то блудником, в то же время семьянином, а кто-то православным от начала до конца. Так вот со Станиславским  то же. Православный-то он православный, но в каком времени жил? В Серебряном веке. Он говорит: пусть актёр изучает мою систему, осваивает её, а дальше – от Бога, Аполлона. Путаница. Говоришь с профессорами, с театроведами, а они: «Искусство, всё искусство. Ребята, какой Бог? Искусство!»

Нередко озвучивается и такая точка зрения: сатана – обезьяна Бога, он ничего не может творить сам, поэтому, если происходит истинный акт творчества, то это от Бога. А это не так. И когда мы поклоняемся искусству-Аполлону, то из какого же источника наше искусство возникает? А перевод слова «Аполлон» знаете какое? «Губитель». Бог творчества, бог искусств – губитель.
— Но ведь действительно сатана не может ничего сотворить, он обезображивает. Он обезображивает то, что создано Богом.
— Он паразитирует, но не обязательно обезображивает. Пушкин писал о том, что ангел падший «прекрасен». Безобразное никого бы не прельстило.
— В одной статье Вы сказали, что в развитии вашего театра есть три этапа: социального протеста, приверженности восточным учениям и последний этап – служение христианству. Как у вас такой извилистый путь получился?
— Мы выросли в системе, отрицающей Бога. Атеизм был нормой (сейчас  шлейф инерция в общественном сознании огромна). Имея материалистическое отношение к миру, всё же приходилось искать, отвечать на вопросы. Совесть-то говорит: «Видишь, в мире что-то не так». Я вышел из школы и увидел: сплошь враньё. Говорится одно, делается другое. Единомышленников найти было трудно. Я тогда не понимал, что, к сожалению, людей с настоящим мировоззрением мало. Есть «мироощущающие» люди, а людей, у которых есть внятное отношение к миру немного. Мне было непросто. Я пытался в литературе что-то сделать: писал стихи, ходил в литобъединения. Потом мне один поэт сказал, наконец: «Миша, у тебя стихи хорошие, но непечатные».

Как быть? Не высказывать своего отношения к миру я не мог. Это уж, видно, некая данность. Были поиски разные, в конце концов, я понял, что именно театр имеет возможность говорить тогда, когда слово запрещено. Слово было подцензурно полностью. Театр может говорить интонацией, жестом, паузой, намёками. Наверное, это одна из причин, не единственная, по которой я стал заниматься театром. Присоединялись люди– те, кто со мной созвучали. Был у нас ряд спектаклей, где мотив протеста преобладал. Я написал пьесу «Однажды утром перед закатом»  трагиклоунаду в стихах. Мы её очень любили, зрители её по нескольку раз смотрели.
Но потом мы всё острей ощущали, что этот безрелигиозный путь бесперспективен. Достоевский писал: «Зло таится гораздо глубже, чем предполагают лекари-социалисты». Для нас становилось очевидным, что страшно не существование злодеев, а то, что носитель социального зла  средний человек, я сам. Это открытие вроде простенькое, но кто до него доходит? Мы же все считали себя хорошими. А ведь христианин, знаете, это кто? Это тот, кто понимает, что он гибнет. И что своими силами спастись не может. И тогда нужен Бог.
Я лично длительное время был в состоянии уныния. Я умом понимал, что Бог есть. А по инерции сознания оставался атеистом. Это жуткое, мучительное состояние. Длилось оно очень долго. И оно было свойственно достаточно многим людям. А придти к Богу, к христианству напрямую было почти невозможно из-за агитации и пропаганды. Трамбовали в течение долгих-долгих лет. Ходом очень многих среди интеллигенции был путь к Богу через восточные учения. Мы всё изучали, для нас это были не игрушки, а жизненно важные вопросы. И в спектаклях это находило отражение. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»  как раз манифест восточных учений. Там и буддизм, и индуизм, Агни-йога, прежде всего. Этот спектакль мы интересно, здорово поставили. Мы на Чехова тогда были, рядом с Ленкомом. У нас был один день продажи на месяц. Очереди были огромные, попасть было очень трудно. На него приходили клубы восточных учений, агни-йоги всякие, колдуны, экстрасенсы. Буддисты с Цейлона приезжали, говорили, что мы «в потоке». А мы и были в потоке, это ощутимо – меняется всё, меняется атмосфера в театре. Многие люди нас поддерживали: тогда была идеологическая диктатура, и чтобы власти приняли этот спектакль, чтобы его разрешили показывать, экстрасенсы из клуба «Космос» сидели и медитировали. С этими медитациями мы сдавали спектакль.

Кое-что мы от этого всего получили – вера стала приходить в сердце, сердце заговорило. Как, например, поверить, что душа бессмертна? А потом мы поняли, что находимся в состоянии прелести: мы «балдели», нам было очень хорошо, было радостно, было здорово. Но «поток», в котором мы находились, был холодный – светозарный, но холодный. А холоден дьявол. Мы тогда всё больше стали понимать, что христианство – единственный верный путь. Пытались совмещать – хотели соединить восточную духовность с христианской. Но это сделать было невозможно. Пришлось с этим спектаклем расстаться. Теперь для нас очевиден единственный путь.
— Ещё раз процитирую Ваши слова: «Театр живёт не долго. Лет 10-15. Это закон. Театр – живой организм. Он должен таинственным образом родиться, возмужать, расцвести, дать плоды, состариться и умереть. Это живой – страшный и прекрасный процесс». Ваш театр уже больше чем 15 лет существует…
— Да, действительно так. Знаете стихотворения Киплинга, там у него строчки есть: «Всё проиграть и всё начать сначала»? Мы с семьдесят четвёртого года начали, работаем уже 36 лет. Где-то 3 раза всё и обновилось. Весь путь с нами прошёл всего один человек, он в 45 лет умер – Серёжа Прищеп, единственный человек, который остался из первого «призыва». Театр – организм людей, это люди. Театр — не стены, это дух, который объединяет группу. Когда есть единство, есть и театр, по-нашему мнению.
Михаил Григорьевич прав – единомышленников, особенно «малому стаду», найти трудно. Но тем сильнее радость от встречи. И мы, зрители, испытываем эту радость, когда приходим на спектакли «Камерной сцены», когда заходим в фойе театра и чувствуем – мы пришли в гости, пришли к своим.
Ольга Тюменцева.
Материал сайта:
http://mggu-sh.ru/journ/news/14-05-13/vsyo-proigrat-i-vsyo-nachat-snachala-intervyu-s-mihailom-shchepenko